Наталья Чердак - Осколки зеркальной реальности (Глава 1, Фрагмент 2)

Я закрывала рукой солнце, чтобы не мешало мне целовать тебя. Около пластиковых пакетов с вонючим мусором под 30 вольтами света на грязной лестничной площадке. Счастье не там, где мы привыкли его видеть, оно прячется между страниц будней и складок на коже, даже жировых, а не глянце.
Повесть о счастье, горе, настоящих эмоциях и с загадкой в конце? Как пожелаете…
***
Моя мать одевала меня на барахолке. Не смогу забыть эти длинные рыночные ряды, заваленные кучей потрёпанных туфель, измятых футболок, протёртых штанов. На обшарпанных вешалках всегда свисают многочисленные изодранные куртки, старые пальто, облезлые шубы и даже плохо крашенные манто может найти тут заплутавшая модница.
Часто, сидя в кресле-качалке, мама сгибалась и, прислонив ко рту платок, кашляла. В такие дни мне приходилось ходить на рынок в Озерках без неё. Пробираясь между столами я покупала полусгнившие фрукты, потому что на хорошие у нас не было денег; правда иногда продавщицы из жалости отдавали семилетнему ребёнку несколько хороших ягод или овощей. И тогда, забившись где-нибудь в грязном углу, я с жадностью поглощала немытые фрукты, потому что всегда была голодна.
Открывая парадную дверь, быстро бежала по лестнице, пытаясь не оглядываться назад – боялась чудовища из темноты. Поднималась на цыпочки, тянулась к звонку, подпрыгивала и жала на кнопку, если не получалось, просто изо всех сил стучала ногой по оранжево-коричневой обивке двери. Услышав знакомые шаги радовалась.
Дверь открывалась, освещая тёмную парадную и я, счастливая от того, что больше не надо бояться, бежала по длинному коридору в нашу с мамой комнату. Как хорошо было, когда мама смотрела телевизор, а я играла с моей куклой на полу.
Но однажды что-то изменилось. Мама совсем стала некрасивая: глаза сделались не синими, а тускло голубыми, лицо и руки худыми-худыми. Я начала много плакать и жутко бояться ремня, с недавних пор, повешенного на стену. Моя любимая мамочка послала меня за просроченным пивом, и я бледная и полубольная просила у кассирши пробить алкоголь и шоколадку, за которую дома получила пощёчину.
-Неужели ты не понимаешь, что у нас совсем нет денег? – тихо спросила она, медленно снимая со стены ремень. Спокойный голос всегда пугал меня, эта холодная ярость сковывала движения, отнимала речь: я не могла ни бежать, ни оправдываться. Онемение конечностей, ступор. Одинокий звук пощёчины и тихий плач на чердаке.
О чём я тогда думала? Сдачу она попросила принести назад, а я ослушалась. Сама виновата! Глупая, глупая, глупая Таня. Но вдруг мои мысли направились совсем в другое русло. Я посмотрела на небо. В тот момент я поняла что-то очень важно. То, что невозможно описать простыми словами. Оно поселилосьво мне вместе с лучом света, мягко упавшим на мою красную туфельку.

Именно тогда я осознала, что люблю небо, ведь оно красивое, разноцветное. Небо заменяет мне детство, вместо радужных картинок я смотрю с крыши на расплывшиеся по асфальту бензиновые пятна, а потом опять ввысь. И оно гораздо лучше этой химии, этого бестолкового раствора, бесполезного вредного набора красок.

***
Мне, наверное, нужно было идти на искусствоведа…. К детям судьба гораздо милосерднее.
Одна, максимум две ложки дерьма. Этим всё и ограничивается. И то не каждый день, а периодически. Мне же она зажала нос своими длинными старческими пальцами и беспощадно вливает сыворотку правды прямо в рот; начну отплёвываться – задохнусь, остаётся послушно глотать, чтобы жить. По-другому никак.
Одна я не могу ничего, даже сотня не сможет убрать ненавистную руку от своего лица и, плюнув ей в рожу, дать пинок под зад. Нас растопчут шипованными сапогами, вобьют гвозди в наши конечности, шею обовьют колючей проволокой и оставят сгнивать в темницах собственного сознания к тому времени уже превратившегося в маленького напуганного пескаря. Будем все как один сидеть до конца жизни по своим клеткам-квартирам и бояться выбраться на улицы, продолжим смотреть телевизор и как трусливая побитая камнями собака начнём огрызаться и рычать из своих продавленных кресел. А по вечерам жалобно скулить, вспоминая свой нужный, но неудачный бунт. Но если количество протестующих возрастёт и люди толпой высыплют на улицы города, встав прямо перед судьбой, зажмут ей нос и начнут пихать дерьмо, вспоминая о том, как она измывалась над ними – вот тогда правда восторжествует, и пойдут счастливые люди по улицам, гордо неся свои головы на широко расправленных плечах.
Будет ли бунт?
Но сейчас не об этом…
Разноцветные листья…мёртвые листья, а мы любуемся ими, дети делают гербарии, а потом торжественно показывают свои засохшие детища воспитательницам, а те мило треплют их за щёку, потому что сами в восторге от этой мёртвой красоты. Мы - ненормальные. Изумляемся, нет, даже поклоняемся трупам, мертвому искусству, мёртвой поэзии, мёртвым людям. Некоторые важничают и признают себя знатоками, хотя ничего не смыслят… в листьях.