А я вот это читаю счас и очень нравится.
Но это небольшая повесть:
http://az.lib.ru/g/garshin_w_m/text_0180.shtml

https://www.litmir.co/br/?b=17929&p=1

Очень люблю этот рассказец)
http://chehov.niv.ru/chehov/text/moj-domostroj.htm

Ги де Мопассан, новелла "Баронесса". Восторг!

— Ты увидишь много любопытных безделушек, пойдем со мной, — сказал мой приятель Буарене.

Он привел меня в красивый особняк на одной из главных улиц Парижа, и мы поднялись во второй этаж. Нас принял представительный господин с безупречными манерами; он водил нас из комнаты в комнату и показывал всевозможные редкости, небрежно называя их цену. Крупные суммы в десять, двадцать, тридцать, пятьдесят тысяч франков слетали с его губ так естественно, так непринужденно, что вам начинало казаться, будто в несгораемом шкафу этого великосветского торговца хранились целые миллионы.

Я давно уже знал о нем понаслышке. Чрезвычайно ловкий, изворотливый, умный, он служил посредником в самых разнообразных сделках. Поддерживая связи со всеми богатыми коллекционерами Парижа, Европы и даже Америки, прекрасно зная их постоянные вкусы и временные пристрастия, он тотчас извещал их запиской или депешей, — если они жили в другом городе, — как только появлялось в продаже подходящее для них произведение искусства.

Люди самого высшего общества прибегали к его услугам в затруднительных обстоятельствах, если надо было уплатить проигрыш, вернуть долг, продать картину, фамильную драгоценность, гобелен, а иногда, в минуту острого безденежья, даже лошадь или поместье.

Молва утверждала, что он никогда не отказывал з помощи, если предвидел верную прибыль.

Буарене, очевидно, был коротко знаком с этим оригинальным продавцом. Должно быть, им приходилось вести вместе не одно дело. Я же наблюдал его с большим интересом.

Он был высокого роста, худощавый, лысый, очень элегантный. В его мягком, вкрадчивом голосе таилось своеобразное очарование, очарование обольстителя, придающее всякому предмету его коллекции особенную ценность. Взяв в руки какую-нибудь безделушку, он вертел ее, разглядывал, поворачивал так ловко, умело, бережно, с такой любовью, что вещица сразу, становилась красивее, как бы преображаясь от его взгляда и прикосновения. И вы мысленно оценивали ее гораздо дороже, лишь только она переходила из витрины к нему в руки.

— А где же распятие, — спросил Буарене, — то чудесное распятие эпохи Возрождения, которое вы мне показывали в прошлом году?

Он улыбнулся.

— Оно продано и при весьма занятных обстоятельствах. Вот уж, действительно, чисто парижская история. Рассказать ее вам?

— Сделайте одолжение.

— Знаете вы баронессу Самори?

— И да и нет. Я видел ее только раз, но знаю, что это за особа.

— Вы про нее... все знаете?

— Да.

— Будьте так любезны, расскажите; посмотрим, не ошибаетесь ли вы.

— Охотно. Госпожа Самори светская женщина, и у нее есть дочь, хотя о муже никто никогда не слыхал. Во всяком случае, если мужа и не было, то любовников она отлично умеет скрывать, потому что в известных кругах общества, где люди снисходительны или слепы, ее охотно принимают.

Она посещает церковь, набожно причащается, выставляя напоказ свое благочестие, и ничем себя не компрометирует. Она надеется, что дочь ее сделает блестящую партию. Не так ли?

— Именно так; я дополню ваши сведения: она содержанка, но умеет так себя поставить, что любовники, хоть и спят с ней, все же уважают ее. Это редкий дар; таким способом можно добиться от мужчины чего угодно. Тот, кто становится ее избранником, ни о чем не подозревая, долго за ней ухаживает, робко мечтает, смиренно умоляет, а овладев ею, боится поверить своему счастью и, обладая, не перестает ее уважать. Он и сам не замечает, что содержит се, так ловко она умеет за это взяться; она соблюдает в отношениях с ним такое достоинство, сдержанность, благопристойность, что, выйдя из ее спальни, он дал бы пощечину всякому, кто способен усомниться в целомудрии его любовницы. И притом совершенно искренне.

В свое время я нередко оказывал этой даме кое-какие услуги. И у нее нет от меня тайн.

Так вот, в начале января она пришла ко мне с просьбой одолжить ей тридцать тысяч франков. Разумеется, я не дал ей такой суммы, но, желая чем-нибудь помочь, попросил ее сообщить мне о своих затруднениях, чтобы выяснить, не могу ли я быть ей полезен.

Она изложила все обстоятельства в столь изысканных выражениях, что даже о первом причастии своей дочки не могла бы рассказать более деликатно. Словом, я понял, что времена настали тяжелые и что она сидит без гроша.

Экономический кризис, политические волнения, которые будто нарочно поощряет нынешнее правительство, слухи о войне — все это создало заминку в деньгах; их трудно выудить даже у поклонников. Кроме того, не могла же она, женщина порядочная, отдаться первому встречному.

Ей нужен человек с положением, из лучшего общества, который упрочил бы ее репутацию, оплачивая в то же время ее ежедневные расходы. Какой-нибудь кутила, пусть даже богатый, мог скомпрометировать ее навеки, а в будущем помешать замужеству ее дочери. Еще опаснее обращаться в брачные конторы или же к сомнительным посредникам, которые могли бы на время вывести ее из затруднения.

Однако ей необходимо было жить по-прежнему широко, держать открытый дом, чтобы не терять надежды найти в числе гостей того скромного и солидного друга, которого она так ждала, который был ей так нужен.

Выслушав ее, я дал ей понять, что у меня мало надежды получить обратно свои тридцать тысяч франков; ведь прожив их, она должна раздобыть сразу по крайней мере шестьдесят тысяч, чтобы возвратить мне половину.

Она слушала меня с огорченным видом. И я не знал, что придумать, как вдруг меня осенила одна мысль, мысль поистине гениальная.

Незадолго перед тем я купил то самое распятие эпохи Возрождения, что вам показывал, — превосходную вещь, лучший образец этого стиля, какой я когда-либо видел.

— Дорогая моя, — сказал я ей, — я пришлю к вам на дом это изваяние из слоновой кости. Предоставляю вам самой сочинить какую-нибудь историю, увлекательную, трогательную, поэтическую, какую хотите, чтобы объяснить, почему вам приходится с ним расстаться. Разумеется, это фамильная реликвия, унаследованная вами от отца.

Я со своей стороны берусь присылать к вам любителей старины или приводить их лично. Остальное зависит от вас. Накануне я буду извещать вас запиской об их материальном положении. Этому распятию цена пятьдесят тысяч франков; вам я уступаю за тридцать. Разница — в вашу пользу.

Она сосредоточенно размышляла некоторое время, потом сказала:

— Да, идея, кажется, недурна; благодарю вас от всей души.

Наутро я велел отнести к ней распятие и в тот же вечер направил туда барона де Сент-Опиталь

В течение трех месяцев я посылал к ней покупателей, выбирая самых лучших, самых солидных среди моей клиентуры. Но больше баронесса не давала о себе знать.

Однажды ко мне явился иностранец, с трудом объяснявшийся по-французски, и я решил сам свести его к г-же Самори, посмотреть, как там идут дела.

Нас встретил лакей во фраке и проводил в изящную, полутемную, со вкусом меблированную гостиную, попросив обождать несколько минут. Появилась баронесса, обворожительная и любезная, протянула мне руку, пригласила нас сесть; когда я объяснил цель нашего визита, она позвонила.

Снова явился лакей.

— Подите узнайте, — сказала она, — не разрешит ли мадмуазель Изабелла войти в ее часовню.

Девушка сама пришла с ответом. Лет пятнадцати на вид, скромная и кроткая, она сияла юной свежестью.

Она пожелала сама проводить нас в часовенку.

Это было нечто вроде будуара, обращенного в молельню; перед распятием — перед моим распятием! — возлежащим на черном бархате, светилась серебряная лампада. Зрелище было пленительное и искусно подготовленное.

Перекрестившись, девушка обратилась к нам:

— Посмотрите, господа, как это прекрасно!

Я взял распятие, внимательно осмотрел и заявил, что это выдающееся произведение искусства. Иностранец также любовался им, но, казалось, гораздо больше был заинтересован обеими женщинами, чем Христом.

В комнате приятно пахло — цветами, ладаном, тонкими духами. Там дышалось легко. Это был поистине уютный уголок, который не хотелось покидать.

Вернувшись в гостиную, я осторожно, деликатно затронул вопрос о цене. Г-жа Самори, скромно потупив глаза, назвала сумму в пятьдесят тысяч франков.

Затем добавила:

— Может быть, вам захочется еще раз взглянуть на него, сударь, так имейте в виду, что я никогда не выхожу раньше трех; меня всегда можно застать дома.

На улице иностранец подробно расспросил меня о баронессе, находя ее восхитительной. Однако я долго не имел известий ни о нем, ни о ней.

Прошло еще три месяца.

Однажды утром, недели две тому назад, она явилась ко мне во время завтрака и вручила мне бумажник с деньгами:

— Дорогой друг, вы просто ангел. Вот вам пятьдесят тысяч франков; я сама покупаю ваше распятие и приплачиваю двадцать тысяч сверх назначенной цены с одним условием: чтобы вы по-прежнему... по-прежнему посылали мне клиентов... ведь он все еще продается... мой Христос...

Сильный рассказ:
https://shalamov.ru/library/1/4.html

Габриэль Гарсия Маркес

"Противоречивые мысли по поводу одной некрасивой женщины"

Она сидела за одним из первых столиков в кафе-мороженом. И я был уверен, что это — самая некрасивая женщина их всех, что мне случалось увидеть в жизни. Без шляпки — хотя вряд ли шляпка что изменила бы, поскольку меня сразу, в первый же миг потрясла, ошарашила такая странная, нездешняя некрасивость, — в длинном платье вызывающе простого покроя из ткани в крупных зеленых цветах, она воистину была некрасивая. Настолько некрасивая, что мой приятель доктор Армандо Солано не побоялся бы разглядывать ее с откровенным любопытством, а может, и сел бы за ее столик, считая, что он, в сущности, никем не занят.

Однако некрасивость ее заходила за какую-то привычную черту, оставляя далеко позади тех женщин, на которых мы готовы смотреть чуть ли не с отвращением. Видимо, когда все мыслимые границы некрасивости нарушены, она совершенно неожиданно привлекает, притягивает. Женщина никак не походила на тех, кто встречается на улицах и невольно заставляет досадливо морщиться: «Господи, до чего страшна!» Здесь все в ином измерении. Можно прийти в полное замешательство, онеметь, оцепенеть при виде такой женщины точно так же, как, представьте, перед какой-нибудь несравненной красавицей. Именно поэтому женщина, сидевшая вчера в кафе, произвела на меня, при всей ее поразительной некрасивости и, стало быть, совсем на то не претендуя, такое же впечатление, какое способна произвести дама, которую природа щедро наделила победной красотой. Я даже рискну сказать, что она возбуждала те же чувства, что и самая пленительная, самая обольстительная женщина.

Заказала какое-то бредовое мороженое, напичканное химией, из тех, с английским названием, будто из боязни, что люди, знающие только испанский, поймут, что, собственно, это означает. Эти изыски нынешней кулинарии обрушиваются на стол, точно целый сад с фруктовыми деревьями. И вот когда официант поставил перед незнакомкой непристойное по количеству и по роскоши блюдо с разноцветным мороженым в виде фруктов, вся ее некрасивость обернулась противостоянием этому изощренному художеству «ассорти».

Я, по сути, так и не сумел разобраться, что меня удивило больше: поразительно некрасивая женщина, которая, будучи столь некрасивой, непреодолимо влекла к себе, или это пышное сооружение кулинарного искусства, в котором было столько непотребной роскоши, что его вид внушал отвращение. Установилось некое равновесие, а может, и противоборство. Странное и неминуемое противоборство между некрасивой женщиной — она стала еще некрасивее, жадно поглощая мороженое, — и этим непомерно изукрашенным блюдом, которое становилось все более противным всякий раз, когда женщина запускала туда ложечку.

Наконец сооружение растаяло, краски беспорядочно смешались и женщина перестала есть. Оглянулась по сторонам, не столько стыдясь своей неумеренности в еде, сколь почуяв, что кто-то тайно наблюдает за ней. Потом, открыв сумочку, лежавшую на коленях, вынула оттуда косметичку и раскрыла на столе. С непостижимым спокойствием посмотрела на себя в зеркало, сделала гримаску, от которой на миг похорошела, хотя бы потому, что никакая гримаска не повредит ее внешности. И стала красить губы, скорее не в силу женского кокетства, а так, инстинктивно, чтобы не казались бесцветными и не выдавали, сколько она съела мороженого. Когда встала из-за стола, я увидел, что женщина намного выше и костлявее, чем это могла бы себе позволить свободная, независимая особа. Такая высокая и такая костлявая, что это уже воспринималось как нечто должное и оправданное…

А в ту минуту, когда она попросила счет и прозвучал ее низкий тягучий голос, я совсем растерялся и уже не мог понять, видел ли в кафе самую некрасивую женщину в жизни или совсем наоборот — женщину редкостной красоты.

Габриэль Гарсия Маркес

"Тот, кто ворошит эти розы"

Так как было воскресенье и дождь прекратился, я подумал, что неплохо бы отнести букетик роз на мою могилу. Букетик из белых и красных роз, тех самых, что она выращивает для украшения алтаря и для венков. Утро выдалось печальным — незаметно и мягко подступила зима, и мне вспомнился холм, на котором жители городка оставляют своих мертвых. Это голое место, совсем без деревьев, где останки едва припорошены землей и обнажаются каждый раз после сильного ветра. Сейчас, когда дождь перестал и полуденное солнце подсушило скользкий склон холма, я смог бы добраться до могилы, в которой лежит мое детское тельце, уже, наверное, истлевшее и рассыпавшееся между камней и улиток.

А она стоит, завороженная, перед своими святыми. Погрузилась в раздумья, так как я притих после неудачной попытки пробраться к алтарю и стянуть самые свежие и самые красные розы. Может, сегодня мне бы и посчастливилось, но мигнула лампадка, и она, очнувшись от оцепенения, подняла голову и посмотрела в угол, на стул. Она, должно быть, подумала: «Опять этот ветер», потому что перед алтарем и вправду что-то скрипнуло и воздух всколыхнулся на миг, едва заметно, будто всколыхнулись старинные воспоминания, обитающие в доме с очень давних времен. Стало ясно, что нужно ждать более подходящего случая, — она все еще встревожена и поглядывает на стул, и обязательно заметит движение моих рук перед своим лицом. Быть может, надо подождать, когда она отправится в другую комнату на обязательную и отмеренную по часам воскресную сиесту, я смогу улизнуть, стащив розы, и пробраться в комнату прежде, чем она вернется сюда.

А в прошлое воскресенье было еще хуже — мне пришлось ждать два часа, пока она погрузилась в молитву. Что-то тревожило ее, она догадывалась, что ее одиночество нарушено. С охапкой роз в руках она несколько раз обошла комнату, прежде чем положить цветы на алтарь. Затем вышла в коридор, уходящий в глубь дома, и заглянула в соседнюю комнату: я понял, она ищет лампу. Когда она возвращалась по коридору, я увидел ее в дверном проеме она была в темной жакетке и розовых чулках, и на какую-то секунду она показалась мне той давней девочкой, которая сорок лет назад, в этой же самой комнате, склонилась над моей кроватью и сказала: «Эти пятаки в глазницах так похожи на круглые бессердечные глаза». И мне показалось, что нет больше этих лет, отделяющих нас от памятного вечера, когда женщины привели ее в комнату, показали мой труп и сказали: «Плачь. Он был тебе почти братом», и она отвернулась к стене, плача, как ей велели, а платье ее было мокрым от дождя.

Вот уже три или четыре воскресенья я подбираюсь к цветам, но она ни на минуту не теряет бдительности, оберегая розы с такой ревнивостью, какой не было за все двадцать лет, что она живет в доме. В прошлое воскресенье, когда она отправилась искать лампу, я все-таки успел набрать букет из ее лучших роз. Я уже праздновал победу и собрался нести цветы к своему стулу, но услышал шаги в коридоре и бросил розы обратно на алтарь; она появилась в проеме двери с лампой, поднятой над головой.

На ней была темная жакетка и розовые чулки, а в лице светилось что-то похожее на отблеск прозрения. Ничто не напоминало женщину, которая двадцать лет неизменно выращивает розы в своем саду; передо мной стояла девочка, которую далеким августовским вечером увели, чтобы переодеть в сухое, и которая вернулась сейчас с лампой в руке, располневшая и состарившаяся, сорок лет спустя.

Твердая корка грязи, налипшей в тот давний вечер, еще не успела облупиться с моих башмаков, а ведь они двадцать лет сушились возле потухшего очага. Однажды я попытался найти их, вскоре после того, как с порога сняли хлеб и пучок алоэ, закрыли двери и вывезли мебель. Всю мебель, кроме одного стула в углу, того, что исправно служит мне все эти годы. Башмаки поставили сушиться и, покидая дом, забыли о них. А я вспомнил.

Она вернулась много лет спустя. Прошло столько времени, что запах мускуса в комнатах смешался с запахом пыли, с сухой вонью распавшихся в прах насекомых. Все эти годы я был в доме, в углу комнаты, и ждал. Я научился слышать шорох ветшающего дерева и улавливать перемены воздуха, застоявшегося в закрытых спальнях. Когда она приехала, дом был уже почти разрушен. Она остановилась в дверях, с чемоданом в руке, в зеленой шляпке и в жакетке из хлопка, которой ни разу не изменила с тех пор. Она была совсем девочкой, и еще не начала полнеть, и щиколотки ее еще не распухли под чулками, как теперь. Я был покрыт пылью и паутиной, когда она открыла дверь, и где-то в комнате умолк сверчок, трещавший все двадцать прошедших лет. Но, несмотря ни на что, несмотря на паутину и пыль, несмотря на внезапный испуг сверчка и изменившийся возраст стоящей в дверях, я узнал в ней ту самую девочку, которая далеким августовским вечером ходила со мной собирать птичьи гнезда под крышей конюшни. Она остановилась в дверях, с чемоданом в руке и в зеленой шляпке, и вид у нее был такой, будто она собирается закричать, закричать так, как кричала в день, когда меня нашли лежащего навзничь среди разбросанного сена, все еще сжимающего в руках перекладину сломавшейся лестницы. Когда она растворила дверь, скрипнули петли и пыль хлопьями посыпалась с потолка, будто кто-то стучал молотком по крыше, — она остановилась в нерешительности, обрамленная светящимся дверным проемом, и позвала голосом, каким будят спящего: «Мальчик, мальчик!» А я замер на стуле, вытянув ноги и окаменев.

Я думал, она пришла для того, чтобы еще раз увидеть комнату, но она осталась здесь жить. Проветрив дом, она открыла чемодан, и прежний запах мускуса наполнил комнаты. Все прочие, покинув дом, увезли с собой мебель и баулы с одеждой, а она забрала из комнат только запахи, чтобы двадцать лет спустя, приехав, вернуть их на прежние места. Она восстановила алтарь, и одного ее присутствия оказалось достаточно, чтобы воскресить все разрушенное неумолимым трудолюбием времени. С тех пор она живет в доме отдыхает и ест в соседней комнате, а дни проводит здесь, в разговорах со святыми. Вечерами она сидит в качалке рядом с дверью и штопает одежду, поджидая посетителей, заглядывающих сюда, чтобы купить цветы. Она всегда раскачивается в качалке, штопая одежду. И когда кто-нибудь покупает букет роз, она прячет монетку в уголок платка, повязанного вокруг талии, и говорит неизменное: «Цветы берите справа, слева для святых».

Так проводит она в качалке свои дни, вот уже двадцать лет, штопая одежду, покачиваясь в кресле и глядя на стул, посвятив свою жизнь ребенку, делившему с ней некогда вечера детства, словно своему внуку-инвалиду, который живет рядом с ней и день за днем проводит на одном и том же стуле, начиная со времен, когда его бабушке было всего пять лет.

Возможно, что сейчас, пока она склонила голову, я успею приблизиться к розам. Если мне удастся сделать это, я пойду на холм, положу цветы на могилку и опять вернусь на стул, чтобы на нем дожидаться дня, когда она больше не войдет в эту комнату и все звуки в доме умолкнут.

В тот день все изменится, так как я должен буду выйти отсюда и известить людей о том, что женщине, жившей в разрушенном доме и торговавшей цветами, требуются четверо мужчин, чтобы снести ее на холм. Сделав это, я останусь в комнате навсегда. А она будет довольна. Ведь в этот день она наконец узнает, что это не ветер приходил каждое воскресенье к алтарю и ворошил ее розы.

Не рассказ - повесть "Старые друзья", Владимир Санин. Один из моих любимых авторов

https://shalamov.ru/library/1/17.html

https://shalamov.ru/library/3/19.html

Люблю этот рассказ, где-то раз в год регулярно перечитываю))
Не помню, выкладывала уже или нет. Если было... ну, пусть еще будет)

Людмила Петрушевская

"Чёрное пальто"

Одна девушка вдруг оказалась на краю дороги зимой в незнакомом месте,

мало того, она была одета в чье-то чужое черное пальто.

Под пальто, она посмотрела, был спортивный костюм.

На ногах находились кроссовки.

Девушка вообще не помнила, кто она такая и как ее зовут.

Она стояла и мерзла на непонятном шоссе зимой, ближе к вечеру.

Вокруг был лес, становилось темно.

Девушка подумала, что надо куда-то двигаться, потому что было холодно,

черное пальто не грело совершенно.

Она пошла по дороге.

Тем временем из-за поворота показался грузовик. Девушка подняла руку, и

грузовик остановился. Шофер открыл дверцу. В кабине уже сидел один пасcажир.

- Тебе куда?

Девушка ответила первое, что пришло на ум:

- А вы куда?

- На станцию, - ответил, засмеявшись, шофер.

- И мне на станцию. - (Она вспомнила, что из леса, действительно, надо

выбираться на какую-нибудь станцию).

- Поехали, - сказал шофер, все еще смеясь. - На станцию так на станцию.

- Я же не помещусь, - сказала девушка.

- Поместишься, - смеялся шофер. - Товарищ у меня одни кости.

Девушка забралась в кабину, и грузовик тронулся.

Второй человек в кабине угрюмо потеснился.

Лица его совершенно не было видно из-под надвинутого капюшона.

Они мчались по темнеющей дороге среди снегов, шофер молчал, улыбаясь, и

девушка тоже молчала, ей не хотелось ничего спрашивать, чтобы никто не

заметил, что она все забыла.

Наконец они приехали к какой-то платформе, освещенной фонарями, девушка

слезла, дверца за ней хлопнула, грузовик рванул с места.

Девушка поднялась на перрон, села в подошедшую электричку и куда-то

поехала.

Она помнила, что полагается покупать билет, но в карманах, как

выяснилось, не было денег: только спички, какая-то бумажка и ключ.

Она стеснялась даже спросить, куда едет поезд, да и некого было, вагон

был совершенно пустой и плохо освещенный.

Но в конце концов поезд остановился и больше никуда не пошел, и

пришлось выйти.

Это был, видимо, большой вокзал, но в этот час совершенно безлюдный, с

погашенными огнями.

Все вокруг было перерыто, зияли какие-то безобразные свежие ямы, еще не

занесенные снегом.

Выход был только один, спуститься в туннель, и девушка пошла по

ступенькам вниз.

Туннель тоже оказался темным, с неровным, уходящим вниз полом, только

от кафельных белых стен шел какой-то свет.

Девушка легко бежала вниз по туннелю, почти не касаясь пола, неслась

как во сне мимо ям, лопат, каких-то носилок, здесь тоже, видимо, шел ремонт.

Потом туннель закончился, впереди была улица, и девушка, задыхаясь,

выбралась на воздух.

Улица тоже оказалась пустой и какой-то полуразрушенной.

В домах не было света, в некоторых даже не оказалось крыш и окон,

только дыры, а посредине проезжей части торчали-временные ограждения: там

оже все было раскопано.

Девушка стояла у края тротуара в своем черном пальто и мерзла.

Тут к ней внезапно подъехал маленький грузовик, шофер открыл дверцу и

сказал: - Садись, подвезу.

Это был тот самый грузовик, и рядом с шофером сидел знакомый человек в

черном пальто с капюшоном.

Но за то время, пока они не виделись, пассажир в пальто с капюшоном как

будто бы потолстел, и места в кабине почти не было.

- Тут некуда, - сказала девушка, залезая в кабину. В глубине души она

обрадовалась, что ей чудесным образом встретились старые знакомые.

Это были ее единственные знакомые в той новой, непонятной жизни,

которая ее теперь окружала.

- Поместишься, - засмеялся веселый шофер, поворачивая к ней лицо.

И она с необыкновенной легкостью действительно поместилась, даже

осталось еще пустое пространство между ней и ее мрачным соседом, он оказался

совсем худым, это просто его пальто было такое широкое.

И девушка думала: возьму и скажу, что ничего не знаю.

Шофер тоже был очень худым, иначе бы они все не расселись так свободно

в этой тесной кабине маленького грузовика.

Шофер был просто очень худой и курносый до невозможности, то есть вроде

бы уродливый, с совершенно лысым черепом, и вместе с тем очень веселый: он

постоянно смеялся, открывая при смехе все свои зубы.

Можно даже сказать, что он не переставая хохотал во весь рот,

беззвучно.

Второй сосед все еще прятал лицо в складках своего капюшона и не

говорил ни слова.

Девушка тоже молчала: о чем ей было говорить?

Они ехали по совершенно пустым и раскопанным ночным улицам, народ,

видимо, давно спал по домам.

- Тебе куда надо? - спросил весельчак, смеясь во весь свой рот.

- Мне надо к себе домой, - ответила девушка.

- А это куда? - беззвучно хохоча, поинтересовался шофер.

- Ну... До конца этой улицы и направо, - сказала девушка неуверенно.

- А потом? - спросил, не переставая щерить зубы, водитель.

- А потом все время прямо.

Так ответила девушка, в глубине души боясь, что у нее потребуют адрес.

Грузовик мчался совершенно бесшумно, хотя Дорога была жуткая, вся в

ямах.

- Куда? - спросил веселый.

- Вот здесь, спасибо, - сказала девушка и открыла дверцу.

- А платить? - разинув смеющуюся пасть до предела, воскликнул шофер.

Девушка поискала в карманах и снова обнаружила бумажку, спички и ключ.

- А у меня нету денег, - призналась она.

- Если нет денег, нечего было и садиться, -захохотал шофер. - Тот

первый раз мы ничего с тебя не взяли, а тебе это, видно, понравилось. Давай

иди домой и принеси нам деньги. Или мы тебя съедим, мы худые и голодные, да?

Точно, пустая башка? -спросил он со смехом товарища. - Мы питаемся такими

вот как ты. Шутка, конечно.

Они вышли все вместе из грузовика на каком-то пустыре, где вразброс

стояли еще не заселенные, видимо, дома, по виду новые.

Во всяком случае, огней не было видно.

Только горели фонари, освещая темные, безжизненные окна.

Девушка, все еще на что-то надеясь, дошла до самого последнего дома и

остановилась.

Ее спутники остановились тоже.

- Это здесь? - спросил хохочущий шофер,

- Может быть, - шутливо ответила девушка, замирая от неловкости: вот

сейчас и обнаружится, что она все забыла.

Они вошли в подъезд и стали подниматься по темной лестнице.

Хорошо, что фонари светили в окна и были видны ступени.

На лестнице стояла полнейшая тишина.

Дойдя до какого-то этажа, девушка у первой попавшейся двери достала из

кармана ключ, и, к ее удивлению, ключ легко повернулся в замке.

В прихожей было пусто, они прошли дальше. в первой комнате тоже, а вот

во второй в дальнем углу лежала груда непонятных вещей.

- Видите, у меня нет денег, берите вещи, - сказала девушка,

оборачиваясь к своим гостям.

При этом она обратила внимание, что шофер все так же широко ухмыляется,

а человек в капюшоне все так же прячет лицо, отвернувшись.

- А что это такое? - спросил шофер.

- Это мои вещи, они мне больше не нужны, - ответила девушка.

- Ты так думаешь? - спросил шофер.

- Конечно, - сказала девушка.

- Тогда хорошо, - подал голос шофер, наклоняясь над кучей.

Они вдвоем с пассажиром стали разглядывать вещи и что-то уже потянули в

рот.

А девушка тихо попятилась и вышла в коридор.

- Я сейчас, - крикнула она, увидев, что они подняли головы в ее

сторону.

В коридоре она на цыпочках, широко ступая, добралась до дверей и

оказалась на лестнице.

Сердце громко билось, стучало в пересохшем горле.

Совершенно нечем было дышать.

"Как все-таки повезло, что первая попавшаяся квартира открылась моим

ключом, - думала она. - Никто не заметил, что я ничего не помню".

Она спустилась этажом ниже и услышала быстрые шаги наверху на лестнице.

Тут же ей пришло в голову опять воспользоваться ключом.

И, как ни странно, первая же дверь отперлась, девушка скользнула в

квартиру и захлопнула за собой дверь.

Было темно и тихо.

Никто не преследовал ее, не стучал, может быть, незнакомцы уже ушли

вниз по лестнице, таща найденные вещи, и оставили в покое бедную девушку.

Теперь можно было как-то обдумать свое положение.

В квартире не очень холодно, это уже хорошо.

Наконец-то найдено пристанище, хоть временное, и можно лечь где-нибудь

в углу.

У нее от усталости болела шея и спина.

Девушка тихо пошла по квартире, в окна бил свет от уличных фонарей,

комнаты были абсолютно пустые.

Однако когда она зашла в последнюю дверь, сердце у нее громко

застучало: в углу лежала куча каких-то вещей.

В том же углу, что и этажом выше.

Девушка постояла, ожидая какого-то нового происшествия, но ничего не

случилось, тогда она подошла к этой груде и села на тряпки.

- Ты что, обалдела? - закричал полузадушенный голос, и она

почувствовала, что тряпки под ней шевелятся как живые, как будто змеи.

Тут же сбоку высунулись две головы и четыре руки одна за другой, оба ее

знакомца, живо ерзая, возились в тряпках и наконец выбрались наружу.

Девушка побежала на лестницу.

Ноги у нее были словно ватные.

За ее спиной кто-то активно выползал в коридор.

И тут она увидела полоску света под ближайшей дверью.

Девушка опять неожиданно легко открыла своим ключом квартиру напротив и

ворвалась туда, быстро закрыв за собой дверь.

Перед ней на пороге стояла женщина с горящей спичкой в руке.

- Спасите меня ради, бога, - зашептала девушка.

На лестнице за ее спиной уже слышались легкие шорохи, как будто кто-то

полз.

- Проходи, - сказала женщина, выше поднимая догорающую спичку.

Девушка подвинулась еще на шаг и прикрыла

дверь.

На лестнице было тихо, как будто кто-то остановился и размышлял.

- Ты что в двери по ночам ломишься, - грубовато спросила женщина со

спичкой.

- Пойдемте туда, - шептала девушка, - туда куда-нибудь, я вам все

объясню.

- Туда я не могу, - глухо сказала женщина. - Спичка по дороге погаснет.

Нам дается только десять

спичек.

- У меня есть спички, - обрадовалась девушка, - возьмите. - Она

нашарила коробок в кармане пальто и протянула женщине.

- Зажги сама, - потребовала женщина. Девушка зажгла, и при мерцающем

свете спички они пошли по коридору.

- Сколько их у тебя? - спросила женщина, глядя на коробок.

Девушка погремела спичками.

- Мало, - сказала женщина. - Наверно, уже девять.

- Как освободиться? - прошептала девушка.

- Можно проснуться, - ответила женщина, - но это бывает не всегда. Я,

например, уже больше не проснусь. Мои спички кончились, тю-тю.

И она засмеялась, обнажив в улыбке большие зубы. Она смеялась очень

тихо, беззвучно, как будто хотела просто раскрыть рот как можно шире, как

будто зевала.

- Я хочу проснуться, - сказала девушка. - Давайте кончим этот страшный

сон.

- Пока горит спичка, ты еще можешь спастись, - сказала женщина. - Мою

последнюю спичку я израсходовала только что, хотела тебе помочь. Теперь мне

уже все безразлично. Я даже хочу, чтобы ты тут осталась. Ты знаешь - все

очень просто, не надо дышать. Можно сразу перелететь, куда хочешь. Не нужен

свет, не нужно есть. Черное пальто спасает от всех бед. Я скоро полечу

посмотреть, как мои дети. Они были большие озорники и не слушались меня.

Один раз младший плюнул в мою сторону, когда я сказала, что папы больше нет.

Заплакал и плюнул. Теперь я уже не могу их любить. Еще я мечтаю полететь

посмотреть, как там мой муж и его подружка. Я к ним тоже теперь

равнодушна. Я сейчас очень многое поняла. Я была такая дура!

И она опять засмеялась.

- С этой последней спичкой выпадение памяти прошло. Теперь я вспомнила

всю свою жизнь и считаю, что была неправа. Я смеюсь над собой.

Она действительно смеялась во весь рот, но беззвучно.

- Где мы? - спросила девушка.

- На этот вопрос не бывает ответа, скоро увидишь сама. Будет запах.

- Кто я? - спросила девушка.

- Ты узнаешь.

- Когда?

- Когда кончится десятая спичка. А спичка девушки уже догорала.

- Пока она горит, ты можешь проснуться. Но я не знаю, как. Мне не

удалось.

- Как тебя зовут? - спросила девушка.

- Мое имя скоро напишут масляной краской на железной дощечке. И воткнут

в маленькую горку земли. Тогда я прочту и узнаю. Уже готова банка краски и

эта пустая дощечка. Но это известно только мне, остальные еще не в курсе. Ни

мой муж, ни его подруга, ни мои дети. Как пусто! - сказала женщина. - Скоро

я улечу и увижу себя сверху.

- Не улетай, я прошу тебя, - сказала девушка. - Хочешь мои спички?

Женщина подумала и сказала:

- Пожалуй, я возьму одну. Мне еще кажется, что мои дети любят меня. Что

они будут плакать. Что они будут никому на свете не нужны, ни их отцу, ни

его новой жене.

Девушка сунула свободную руку в карман и вместо коробка спичек нашарила

там бумажку.

- Смотри, что тут написано! "Прошу никого не винить, мама, прости". А

раньше она была пустая!

- А, ты так написала! А я написала "больше так не хочу, дети, люблю

вас". Она проявилась только недавно.

И женщина достала из кармана черного пальто свою бумажку.

Она стала читать ее и воскликнула:

- Смотри, буквы растворяются! Наверно, кто-, то эту записку уже читает!

Она уже попала в чьи-то руки... Нет буквы "б" и буквы "о"! И тает буква "л"!

Тут девушка спросила:

- Ты знаешь, почему мы здесь?

- Знаю. Но тебе не скажу. Ты сама узнаешь. У тебя еще есть запас

спичек.

Девушка тогда достала из кармана коробок и протянула женщине:

- Бери все! Но скажи мне! Женщина отсыпала себе половину спичек и

сказала:

- Кому ты написала эту записку? Помнишь?

-Нет.

- Ты сожги еще одну спичку, эта уже догорела.С каждой сожженной спичкой

я вспоминала все больше.

Девушка взяла тогда все свои четыре спички и подожгла. Вдруг все

осветилось перед ней: как она стояла на табуретке под трубой, как на столе

лежала маленькая записка "Прошу никого не винить", как где-то там, за окном,

лежал ночной город и в нем была квартира, где ее любимый, ее жених, не хотел

больше подходить к телефону, узнав, что у нее будет ребенок, а брала трубку

его мать и все время спрашивала "А кто и по какому вопросу", - хотя

прекрасно разбиралась - и по какому вопросу, и кто звонит...

Последняя спичка догорала, но девушка очень хотела знать, кто спал за

стеной в ее собственной квартире, кто там, в соседней комнате, похрапывал и

стонал, пока она стояла на табуретке и привязывала свой тонкий шарф к трубе

под потолком...

Кто там, в соседней комнате, спит - и кто не спит, а лежит глядит

больными глазами в пустоту и плачет... Кто?

Спичка уже почти догорела. Еще немного - и девушка поняла все. И тогда

она, находясь в пустом темном доме, в чужой квартире, схватила свой клочок

бумажки

и подожгла его!

И увидела, что там, в той жизни, за стеной храпит ее больной дедушка, а

мама лежит на раскладушке поблизости от него, потому что он тяжело заболел и

все время просит пить.

Но был еще кто-то там, чье присутствие она ясно чувствовала и кто любил

ее - но бумажка быстро угасала в ее руках.

Этот кто-то тихо стоял перед ней и жалел ее, и хотел поддержать, но она

его не могла видеть и слышать и не желала говорить с ним, слишком у нее

сильно болела душа, она любила своего жениха и только его, она не любила

больше ни маму, ни деда, ни того, кто стоял перед ней той ночью и пытался ее

утешить.

И в самый последний момент, когда догорал последний огонь ее записки,

она захотела поговорить с тем, кто стоял перед ней внизу, на полу, а глаза

его были вровень с ее глазами, как-то так получалось.

Но бедная маленькая бумажка уже догорала, как догорали остатки ее жизни

там, в комнате с лампочкой.

И девушка тогда сбросила с себя черное пальто и, обжигая пальцы,

последним язычком пламени дотронулась до сухой черной материи.

Что-то щелкнуло, запахло паленым, и за дверью завыли в два голоса.

- Скорей снимай с себя свое пальто! - закричала она женщине, но та уже

спокойно улыбалась, раскрыв свой широкий рот, и в ее руках догорала

последняя из спичек...

Тогда девушка - которая была и тут, в темном коридоре перед дымящимся

черным пальто, и там, у себя дома, под лампочкой, и она видела перед собой

чьи-то ласковые, добрые глаза - девушка дотронулась своим дымящимся рукавом

до черного рукава стоящей женщины, и тут же раздался новый двойной вой на

лестнице, а от пальто женщины повалил смрадный дым, и женщина в страхе

сбросила с себя пальто и туг же исчезла.

И все вокруг тоже исчезло.

В то же мгновение девушка уже стояла на табуретке с затянутым шарфом на

шее и, давясь слюной, смотрела на стол, где белела записка, в глазах плавали

огненные круги.

В соседней комнате кто-то застонал, закашлялся, и раздался сонный голос

мамы: "Отец, давай попьем?"

Девушка быстро, как только могла, растянула шарф на шее, задышала,

непослушными пальцами развязала узел на трубе под потолком, соскочила с

табуретки, скомкала свою записку и плюхнулась в кровать, укрывшись одеялом.

И как раз вовремя. Мама, жмурясь от света, заглянула в комнату и

жалобно сказала:

- Господи, какой мне страшный сон приснился...

Какой-то огромный ком земли стоит в углу, и из него торчат корни... И

твоя рука...

И она ко мне тянется, мол, помоги... Что ты спишь в шарфе, горло

заболело?

Дай я тебя укрою, моя маленькая... Я плакала во сне...

- Ой, мама, - своим всегдашним тоном ответила ее дочь. - Ты вечно с

этими снами! Ты можешь меня оставить в покое хотя бы ночью! Три часа утра,

между прочим!

И про себя она подумала, что бы было с матерью, если бы она проснулась

на десять минут раньше...

А где-то на другом конце города женщина выплюнула горсть таблеток и

тщательно прополоскала горло.

А потом она пошла в детскую, где спали ее довольно большие дети, десяти

и двенадцати лет, и поправила на них сбившиеся одеяла.

А потом опустилась на колени и начала просить прощения.

Рассказ до мурашек. Шикарный, Ирин. Спасибо.

Саша,
Кстати, никаких особо страшных монстров здесь нет, а читаешь - и реально жутко местами.

Сильный рассказ, до дрожи пробирает! Единственное - финал очень уж счастливый получился. Перебивает, как-то, атмосферу; а вообще - я под большим впечатлением! Потрясающе просто...
Ирина, спасибо!

Единственное - финал очень уж счастливый получился.

Зато все живы)))
Рада, что понравился рассказ, Яна

Рэй Брэдбери.

"Рассказ о любви"


То была неделя, когда Энн Тейлор приехала преподавать в летней школе в Гринтауне. Ей тогда исполнилось двадцать четыре, а Бобу Сполдингу не было еще четырнадцати.

Энн Тейлор запомнилась всем и каждому, ведь она была та самая учительница, которой все ученики старались принести прекраснейший апельсин или розовые цветы и для которой они спешили свернуть зеленые и желтые шуршащие карты мира еще прежде, чем она успевала их попросить. Она была та девушка, что, казалось, всегда проходила по старому городу в зеленой тени, под сводами дубов и вязов, шла, а по лицу ее скользили радужные тени, и скоро она уже притягивала к себе все взгляды. Она была точно воплощение лета - дивные персики - среди снежной зимы, точно прохладное молоко к кукурузным хлопьям ранней ранью в июньский зной. Если хотели кого-то поставить в пример, на ум сразу приходила Энн Тейлор. И редкие погожие дни, когда в природе все находится в равновесии, точно кленовый лист, поддерживаемый легкими дуновениями благодатного ветерка, считанные эти дни походили на Энн Тейлор и ее именем и должны бы называться в календаре.

А что до Боба Сполдинга, он сродни тем мальчишкам, кто октябрьскими вечерами одиноко бродит по городу, и за ним устремляются облетевшие листья, точно стая мышей в канун Дня всех святых, а еще его можно увидеть по весне на Лисьей речке, когда он неторопливо плывет в знобких водах, точно большая белая рыбина, а к осени лицо у него подрумянивается и блестит, точно каштан. Или можно услыхать его голос в верхушке деревьев, где гуляет ветер; и вот он уже спускается с ветки на ветку и одиноко сидит, глядя на мир, а потом его можно увидеть на полянке - долгими послеполуденными часами он сидит одиноко и читает, и только муравьи ползают по книжкам, или на крылечке у бабушки играет сам с собой в шахматы, или подбирает одному ему ведомую мелодию на черном фортепьяно у окна. С другими ребятами его не увидишь.

В то первое утро мисс Энн Тейлор вошла в класс через боковую дверь, и, пока писала славным круглым почерком свое имя на доске, никто из ребят не шелохнулся.

- Меня зовут Энн Тейлор, - негромко сказала она. - Я ваша новая учительница.

Казалось, комнату вдруг залило светом, словно подняли крышу, и в деревьях зазвенели птичьи голоса. Боб Сполдинг держал в руке только что приготовленный шарик из жеваной бумаги. Но, послушав полчаса мисс Тейлор, тихонько разжал кулак, уронил шарик на пол.

В тот день после уроков он принес ведро с водой и тряпку и принялся мыть доски.

- Ты что это? - обернулась к нему мисс Тейлор, она сидела за столом и проверяла тетради.
- Доски какие-то грязные, - ответил Боб, продолжая свое дело.
- Да, знаю. А тебе правда хочется их вымыть?
- Наверно, надо было попросить разрешения, - сказал он и смущенно приостановился.
- Сделаем вид, что ты попросил, - сказала она с улыбкой, и, увидав эту улыбку, он молниеносно разделался с досками и так неистово принялся вытряхивать из окна тряпки, что казалось, на улице пошел снег.
- Да, мэм.
- Что ж, Боб, спасибо.
- Можно, я их буду мыть каждый день? - спросил он.
- А может быть, пускай и другие попробуют?
- Я хочу сам, - сказал он, - каждый день.
- Ладно, несколько дней помоешь, а там посмотрим, - сказала она.

Он все не уходил.

- По-моему, тебе пора домой, - наконец сказала она.
- До свидания. - Он нехотя пошел из класса и скрылся за дверью.

На другое утро он очутился у дома, где она снимала квартиру с пансионом, как раз когда она вышла, чтобы идти в школу.

- А вот и я, - сказал он.
- Представь, я не удивлена, - сказала она.

Они пошли вместе.
- Можно, я понесу ваши книги? - попросил он.
- Что ж, Боб, спасибо.
- Пустяки, - сказал он и взял книги.

Так они шли несколько минут, и Боб всю дорогу молчал. Она бросила на него взгляд чуть сверху вниз, увидела, как он идет - раскованно, радостно, и решила, пусть сам заговорит первый, но он так и не заговорил. Они дошли до школьного двора, и он отдал ей книги.

- Пожалуй, лучше я теперь пойду один, - сказал он. - А то ребята еще не поймут.
- Кажется, я тоже не понимаю, Боб, - сказала мисс Тейлор.
- Ну как же, мы - друзья, - серьезно, с обычным своим прямодушием сказал Боб.
- Боб... - начала было она.
- Да, мэм?
- Нет, ничего. - И она пошла прочь.
- Я - в класс, - сказал Боб.

И он пошел в класс, и следующие две недели оставался каждый вечер после уроков, ни слова не говорил, молча мыл доски, и вытряхивал тряпки, и свертывал карты, а она меж тем проверяла тетради, тишина стояла в классе, время - четыре, тишина того часа, когда солнце медленно склоняется к закату, и тряпки шлепаются одна о другую мягко, точно ступает кошка, и вода капает с губки, которой протирают доски, и шуршат переворачиваемые страницы, и поскрипывает перо, да порой жужжит муха, в бессильном гневе ударяясь о высоченное прозрачное оконное стекло. Иной раз тишина стоит чуть не до пяти, и мисс Тейлор вдруг замечает, что Боб Сполдинг застыл на задней скамье, смотрит на нее и ждет дальнейших распоряжений.

- Что ж, пора домой, - скажет мисс Тейлор, вставая из-за стола.
- Да, мэм.

И кинется за ее шляпой и пальто. И запрет вместо нее класс, если только попозже в этот день не должен прийти сторож. Потом они выйдут из школы и пересекут двор, уже пустой в этот час, и сторож не спеша складывает стремянку, и солнце прячется за магнолиями. О чем только они не разговаривали.

- Кем же ты хочешь стать, Боб, когда вырастешь?
- Писателем, - ответил он.
- Ну, это высокая цель, это требует немалого труда.
- Знаю, но я хочу попробовать, - сказал он. - Я много читал.
- Слушай, тебе разве нечего делать после уроков, Боб?
- Вы это о чем?
- О том, что, по-моему, не годится тебе столько времени проводить в классе, мыть доски.
- А мне нравится, - сказал он, - я никогда не делаю того, что мне не нравится.
- И все-таки.
- Нет, я иначе не могу, - сказал он. Подумал немного и прибавил: - Можно вас попросить, мисс Тейлор?
- Смотря о чем.
- Каждую субботу я хожу от Бьютрик-стрит вдоль ручья к озеру Мичиган. Там столько бабочек, и раков, и птичья. Может, и вы тоже пойдете?
- Благодарю тебя, - ответила она.
- Значит, пойдете?
- Боюсь, что нет.
- Ведь это было бы так весело!
- Да, конечно, но я буду занята.

Он хотел было спросить, чем занята, но прикусил язык.

- Я беру с собой сандвичи, - сказал он. - С ветчиной и пикулями. И апельсиновую шипучку. И просто иду по берегу речки, этак не спеша. К полудню я у озера, а потом иду обратно и часа в три уже дома. День получается такой хороший, вот бы вы тоже пошли. У вас есть бабочки? У меня большая коллекция. Можно начать собирать и для вас тоже.
- Благодарю, Боб, но нет, разве что в другой раз.

Он посмотрел на нее и сказал:

- Не надо было вас просить, да?
- Ты вправе просить о чем угодно, - сказала она.

Через несколько дней она отыскала свою старую книжку "Большие надежды", которая была ей уже не нужна, и отдала Бобу. Он с благодарностью взял книжку, унес домой, всю ночь не смыкал глаз, прочел от начала до конца и наутро заговорил о прочитанном. Теперь он каждый день встречал ее неподалеку от ее дома, но так, чтобы оттуда его не увидели, и чуть не всякий раз она начинала: "Боб..." - и хотела сказать, что не надо больше ее встречать, но так и недоговаривала, и они шли в школу и из школы и разговаривали о Диккенсе, о Киплинге, о По и о других писателях. Утром в пятницу она увидела у себя на столе бабочку. И уже хотела спугнуть ее, но оказалось, бабочка мертвая и ее положили на стол, пока мисс Тейлор выходила из класса. Через головы учеников она взглянула на Боба, но он уставился в книгу; не читал, просто уставился в книгу.

Примерно в эту пору она вдруг поймала себя на том, что не может вызвать Боба отвечать. Ведет карандаш по списку, остановится у его фамилии, помедлит в нерешительности и вызовет кого-нибудь до или после него. И когда они идут в школу или из школы, не может посмотреть на него. Но в иные дни, когда, высоко подняв руку, он губкой стирал с доски математические формулы, она ловила себя на том, что отрывается от тетрадей и долгие мгновения смотрит на него.
А потом, в одно субботнее утро, он, наклонясь, стоял посреди ручья, штаны закатаны до колен - ловил под камнем раков, вдруг поднял глаза, а на берегу, у самой воды - мисс Энн Тейлор.

- А вот и я, - со смехом сказала она.
- Представьте, я не удивлен, - сказал он.
- Покажи мне раков и бабочек, - попросила она.

Они пошли к озеру и сидели на песке, Боб чуть поодаль от нее, ветерок играл ее волосами и оборками блузки, и они ели сандвичи с ветчиной и пикулями и торжественно пили апельсиновую шипучку.

- Ух и здорово! - сказал он. - Сроду не было так здорово!
- Никогда не думала, что окажусь на таком вот пикнике, - сказала она.
- С каким-то мальчишкой, - подхватил он.
- А все равно хорошо.
- Я рад.

Больше они почти не разговаривали.

- Это все не полагается, - сказал он позднее. - А почему, понять не могу. Просто гулять, ловить всяких бабочек и раков и есть сандвичи. Но если б мама и отец узнали, и ребята тоже, мне бы не поздоровилось. А над вами стали бы смеяться другие учителя, правда?
- Боюсь, что так.
- Тогда, наверно, лучше нам больше не ловить бабочек.
- Сама не понимаю, как это получилось, что я сюда пришла, - сказала она.

И день этот кончился.

Вот примерно и все, что было во встречах Энн Тейлор с Бобом Спеллингом, - две-три бабочки-данаиды, книжка Диккенса, десяток раков, четыре сандвича да две бутылочки апельсиновой шипучки. В следующий понедельник до уроков Боб ждал-ждал у дома мисс Тейлор, но почему-то так и не дождался. Оказалось, она вышла раньше обычного и была уже в школе. И ушла она из школы тоже рано, у нее разболелась голова, и последний урок вместо нее провела другая учительница. Боб походил у ее дома, но ее нигде не было видно, а позвонить в дверь и спросить он не посмел.

Во вторник вечером после уроков оба они опять были в притихшем классе, Боб ублаготворение, словно вечеру этому не будет конца, протирал губкой доски, а мисс Тейлор сидела и проверяла тетради, тоже так, словно не будет конца мирной этой тишине, этому счастью. И вдруг послышался бой часов на здании суда. Гулкий бронзовый звон раздавался за квартал от школы, от него содрогалось все тело и осыпался с костей прах времени, он проникал в кровь, и казалось, ты с каждой минутой стареешь. Оглушенный этими ударами, уже не можешь не ощутить разрушительного течения времени, и едва пробило пять, мисс Тейлор вдруг подняла голову, долгим взглядом посмотрела на часы и отложила ручку.

- Боб, - сказала она.

Он испуганно обернулся. За весь этот исполненный отрадного покоя час никто из них не произнес ни слова.
- Подойди, пожалуйста, - попросила она.

Он медленно положил губку.

- Хорошо.
- Сядь, Боб.
- Хорошо, мэм.

Какое-то мгновенье она пристально на него смотрела, и он наконец отвернулся.

- Боб, ты догадываешься, о чем я хочу с тобой поговорить? Догадываешься?
- Да.
- Может, лучше, если ты сам мне скажешь, первый?

Он ответил не сразу:
- О нас.
- Сколько тебе лет, Боб?
- Четырнадцатый год.
- Пока еще тринадцать.

Он поморщился.
- Да, мэм.
- А сколько мне, знаешь?
- Да, мэм. Я слышал. Двадцать четыре.
- Двадцать четыре.
- Через десять лет мне тоже будет почти двадцать четыре, - сказал он.
- Но сейчас тебе, к сожалению, не двадцать четыре.
- Да, а только иногда я чувствую, что мне все двадцать четыре.
- И даже ведешь себя иногда так, будто тебе уже двадцать четыре.
- Да, ведь правда?
- Посиди спокойно, не вертись, нам надо о многом поговорить. Очень важно, что мы понимаем, что происходит, ты согласен?
- Да, наверно.
- Прежде всего давай признаем, что мы самые лучшие, самые большие друзья на свете. Признаем, что никогда еще у меня не было такого ученика, как ты, и еще никогда ни к одному мальчику я так хорошо не относилась. - При этих словах Боб покраснел. А она продолжала: - И позволь мне сказать за тебя - тебе кажется, ты никогда еще не встречал такую славную учительницу.
- Ох нет, гораздо больше, - сказал он.
- Может быть, и больше, но надо смотреть правде в глаза, надо помнить о том, что принято, и думать о городе, о его жителях, и о тебе и обо мне. Я размышляла обо всем этом много дней, Боб. Не подумай, будто я что-нибудь упустила из виду или не отдаю себе отчета в своих чувствах. При некоторых обстоятельствах наша дружба и вправду была бы странной. Но ты незаурядный мальчик. Себя, мне кажется, я знаю неплохо и знаю, я вполне здорова, и душой и телом, и каково бы ни было мое отношение к тебе, оно возникло потому, что я ценю в тебе незаурядного и очень хорошего человека, Боб. Но в нашем мире, Боб, это не в счет, разве только речь идет о человеке взрослом. Не знаю, ясно ли я говорю.
- Все ясно, - сказал он. - Просто будь я на десять лет старше и сантиметров на тридцать выше, все получилось бы по-другому, - сказал он, - но ведь это же глупо - судить человека по росту.
- Но все люди считают, что это разумно.
- А я - не все, - возразил он.
- Я понимаю, тебе это кажется нелепостью, - сказала она. - Ведь ты чувствуешь себя взрослым и правым и знаешь, что тебе стыдиться нечего. Тебе и вправду нечего стыдиться, Боб, помни об этом. Ты был совершенно честен, и чист, и, надеюсь, я тоже.
- Да, вы тоже, - подтвердил он.
- Быть может, когда-нибудь люди станут настолько разумны и справедливы, что сумеют точно определять душевный возраст человека и смогут сказать: "Это уже мужчина, хотя его телу всего тринадцать лет", - по какому-то чудесному стечению обстоятельств, по счастью, это мужчина, с чисто мужским сознанием ответственности своего положения в мире и своих обязанностей. Но до тех пор еще далеко, Боб, а пока что, боюсь, нам нельзя не считаться с возрастом и ростом, как принято сейчас в нашем мире.
- Мне это не нравится, - сказал он.
- Быть может, мне тоже не нравится, но ведь ты не хочешь, чтобы тебе стало еще много хуже, чем сейчас? Ведь ты не хочешь, чтобы мы оба стали несчастны? А этого не миновать. Поверь мне, для нас с тобой ничего не придумаешь... необычно уже и то, что мы говорим о нас с тобой.
- Да, мэм.
- Но мы по крайней мере все понимаем друг про друга и понимаем, что правы, и честны, и вели себя достойно, и в том, что мы понимаем друг друга, нет ничего дурного, и ни о чем дурном мы и не помышляли, ведь ничего такого мы себе просто не представляем, правда?
- Да, конечно. Но я ничего не могу с собой поделать.
- Теперь нам надо решить, как быть дальше, - сказала она. - Пока об этом знаем только мы с тобой. А потом, пожалуй, узнают и другие. Я могу перевестись в другую школу...
- Нет!
- Тогда, может быть, перевести в другую школу тебя?
- Это не нужно, - сказал он.
- Почему?
- Мы переезжаем. Будем теперь жить в Мэдисоне. Переезжаем на следующей неделе.
- Не из-за всего этого, нет?
- Нет-нет, все в порядке. Просто отец получил там место. До Мэдисона всего пятьдесят миль. Когда буду приезжать в город, я смогу вас видеть, правда?
- По-твоему, это разумно?
- Нет, наверно, нет.

Они еще посидели в тишине.
- Когда же это случилось? - беспомощно спросил Боб.
- Не знаю, - ответила она. - Этого никто никогда не знает. Уже сколько тысячелетий никто не знает и, по-моему, не узнает никогда. Люди либо любят друг друга, либо нет, и порой любовь возникает между теми, кому не надо бы любить друг друга. Не могу понять себя. Да и ты себя, конечно, тоже.
- Пожалуй, я пойду домой, - сказал он.
- Ты на меня не сердишься, нет?
- Ну что вы, нет, не могу я на вас сердиться.
- И еще одно. Я хочу, чтобы ты запомнил: жизнь всегда воздает сторицею. Всегда, не то невозможно было бы жить. Тебе сейчас худо, и мне тоже. Но потом непременно придет какая-то радость. Веришь?
- Хорошо бы.
- Поверь, это правда.
- Вот если бы... - сказал он.
- Если бы что?
- Если бы вы меня подождали, - выпалил он.
- Десять лет?
- Мне тогда будет двадцать четыре.
- А мне тридцать четыре, и, наверное, я стану совсем другой. Нет, я думаю, это невозможно.
- А вы бы хотели? - воскликнул он.
- Да, - тихо ответила она. - Глупо это, и ничего бы из этого не вышло, но я очень, очень бы хотела...

Долго он сидел молча. И наконец сказал:
- Я вас никогда не забуду.
- Ты славно сказал, но этому не бывать, не так устроена жизнь. Ты забудешь.
- Никогда не забуду. Что-нибудь да придумаю, а только никогда вас не забуду, - сказал он.

Она поднялась и пошла вытирать доски.
- Я вам помогу, - сказал он.
- Нет-нет, - поспешно возразила она. - Уходи, Боб, иди домой, и не надо больше мыть доски после уроков. Я поручу это Элен Стивенс.

Он вышел из школы. Во дворе обернулся напоследок и в окно еще раз увидел мисс Энн Тейлор - она стояла у доски, медленно стирала написанные мелом слова, рука двигалась вверх-вниз, вверх-вниз.

На следующей неделе он уехал из города и не был там шестнадцать лет. Жил он в каких-нибудь пятидесяти милях и все же ни разу не побывал в Гринтауне, но однажды весной, когда было ему уже под тридцать, вместе с женой по пути в Чикаго остановился в Гринтауне на один день.

Он оставил жену в гостинице, а сам пошел бродить по городу и наконец спросил про мисс Энн Тейлор, но сперва никто не мог ее вспомнить, а потом кто-то сказал:

- А, да, та хорошенькая учительница. Она умерла в тридцать шестом, вскоре после твоего отъезда.

Вышла ли она замуж? Нет, помнится, замужем не была.

После полудня он пошел на кладбище и отыскал ее могилу. "Энн Тейлор, родилась в 1910-м, умерла в 1936-м", - было написано на надгробном камне. И он подумал: двадцать шесть лет. Да ведь я теперь старше вас на три года, мисс Тейлор.

Позднее в тот день гринтаунцы видели, как жена Боба Сполдинга шла ему навстречу, шла под вязами и дубами, и все оборачивались и смотрели ей вслед - она шла, и по лицу ее скользили радужные тени; была она точно воплощение лета - дивные персики - среди снежной зимы, точно прохладное молоко к кукурузным хлопьям ранней ранью, в июньский зной. И то был один из считанных дней, когда в природе все в равновесии, точно кленовый лист, что недвижно парит под легкими дуновениями ветерка, один из тех дней, который, по общему мнению, должен бы называться именем жены Боба Сполдинга.

Необычайно сложные составные предложения. В любой бы нашей редакции этому челу указали бы, что писать он не умеет.

Необычайно сложные составные предложения. В любой бы нашей редакции этому челу указали бы, что писать он не умеет.

Думаешь?

Уверен, сам получал такие поучения - не больше двух знаков препинания в предложении.

Вот жеж. Страшные времена мракобесия наступили...

Не знала, куда запостить... ну, пусть здесь будет.
По-моему, пример настоящей любви ( ребенка умершего только жаль, но там был выбор такой страшный у женщины). Вчера прочитала, до слёз...
https://4stor.ru/histori-for-life/3704-monolog-zheny-pozhanika-s-chayes....

Комбат

Догнала все-таки война КОМБАТА. Она гналась за ним с февраля сорок второго …

Ветер швырял колючий снег в лицо, обжигал морозом, но артиллеристам было нестерпимо жарко. Третий час разрывы снарядов оглушали измотанных боем людей. Война яростно смешивала краски – красное и черное с белым, бросая на белый снег взорванные комья земли и алую кровь солдат. Она сбила КОМБАТА, швырнув в него горсть железа. Осколки острыми зубами впились в ногу и, лизнув живот, оставили на теле зияющие раны. Боль перебила дыхание. Задыхаясь, он пытался не дышать. Казалось, что так, не пульсируя, боль притупляется. Но это не помогало. Помогло забытье, в которое он впал от огромной потери крови. Обессиленного и обескровленного, засыпанного землей, отыскали бойцы своего командира. Словно сквозь толстый слой воды увидел он склонившееся над ним почерневшее, обожженное лицо. Не старый, но седой, с пожелтевшими от махорки усами склонился над ним старшина. Артиллеристы с давних времен носили усы, а комбат был совсем безусым мальчишкой. Бойцы по-отечески опекали своего командира, ценя его за самоотверженность, справедливость, заботу о солдатах, что на войне так много значит.

-Потерпи, сынок, потерпи,- приговаривал старшина, стирая с лица шершавой рукой черный снег.

Окруженные клубами пара от тяжелого дыхания, подоспели измотанные боем солдаты. Осторожно переложили комбата на плащ-палатку. Но даже эти бережные движения причиняли нестерпимую боль, опрокинувшую его вновь в пропасть беспамятства.

Очнулся в маленькой, чудом уцелевшей деревенской избе, на полу, застеленном колкой соломой. Вокруг стонали, бредили, кричали раненые.

Бинты уже не впитывали кровь. Она сочилась на промокшую солому.

Вдруг к щеке прикоснулась мамина рука. Сухая, мягкая, маленькая, она гладила его, как в детстве. Хотя уже с младенчества мама обращалась с ним, как со взрослым – никогда не сюсюкала и не причитала, когда он разбивал нос или обдирал, свалившись с дерева, коленки.

-Заживет! - успокаивала она сына.

Он никогда не слышал, чтобы мама молилась, а сейчас ее губы шептали:

-Господи! Помоги моему мальчику! Родной мой! Родной мой!

Слезы сами выливались из глаз и мгновенно высыхали. Сознание то включалось, то мгновенно гасло. Силы уходили вместе с кровью.

Он не почувствовал, когда его положили на операционный стол. Но через

секунду, придя в себя, увидел уставшие, полные сострадания глаза хирурга:

-Держись, комбат! Даже спирта нету, парень, чтобы помочь тебе! Кричи –

легче будет.

Но кричать он не умел. Он умел терпеть. Было в кого.

Тоненькая, хрупкая мама девчонкой ушла на фронт. Воевала с белополяками. Служила в армейской разведке. Не раз, переодевшись в яркий цыганский наряд, переходила линию фронта. Необычную - голубоглазую - цыганку с улыбкой встречали даже важные штабные офицеры противника. Она с жаром обещала им продвижение по службе, страстную любовь. И всегда умудрялась приносить важные сведения. Однажды, слишком осмелев, стащила прямо со стола дежурного офицера отпечатанное на машинке секретное донесение, за что получила от командования награду, а от своего непосредственного командира взыскание

-за смертельный риск, которому она себя подвергла. Но в этом была вся она – независимая, стремительная, отважная.

Отец – кадровый офицер. Человек мягкий, домашний, уютный, был больше похож на писателя или учителя словесности.

Комбат был в мать. Сила воли была железной. Он умел терпеть боль. Но ЭТА была выше человеческих сил. Прошедший все круги фронтового ада, хирург знал это лучше других. Ему нечем было облегчить мучения лежащего перед ним совсем мальчика – умирающего комбата. Единственное, что было в его силах - прооперировать, как можно быстрее, чтобы закончились страдания под скальпелем. Сестра еле успевала промокать тяжелые капли пота со лба то доктора, то комбата.

– Мне больно, а он молчит!

– Комбат, ты жив?- хирург метнул тревожный взгляд из-под маски

на раненого. Наложив последний шов, словно напутствуя, сказал:

- Держись, терпеть придётся ещё долго. И неизвестно, насколько она тебя отпустит – война.

А война, захлебываясь от собственной алчности, не успевала проглотить всего, что сама же наготовила - боль, смерть, ужас.

И комбат выжил. Отправляя его в тыловой госпиталь, майор медицинской службы, на всю жизнь запомнивший этого несгибаемого лейтенанта, мысленно перекрестил его.

Много лет комбат старался не вспоминать тот страшный день, когда он

выиграл бой с войной. Он не любил разговоров о ней. Словно дал обет молчания.

Жизнь неслась, даря встречи, разлуки, надежды, разочарования, любовь.

Любовь, подарившую ему преданную жену, трех дочерей, внуков, правнуков.

Комбат не верил в Бога. В храме был лишь однажды, когда в младенчестве, тайком от партийных родителей, его крестила бабушка. Но жил по православным законам, охраняя законы государственные. Работая сначала следователем, потом прокурором, встречаясь с жестокими преступниками, с оступившимися людьми, он всегда был честен с ними и справедлив. Когда в одной из крупных колоний строгого режима случился бунт, его не смогли остановить ни милицейские генералы, ни городские чиновники. Им не верили. Верили комбату. Его слову. И он опять победил. Порядок был восстановлен. Все шло своим чередом. И только нога все чаще наливалась тяжелым свинцом. В госпитале и санаториях проводили профилактические процедуры, но комбат понимал: догоняет война.

Тяжело было признаться себе, что сил становится все меньше. Этого опасались и врачи.

Светлая солнечная палата ничем не напоминала ту покосившуюся избу, где обессиленный от усталости военный хирург спас его ногу от ампутации.

Но с того страшного боя прошло более шестидесяти лет. Вокруг него хлопотали сестрички – ровесницы его правнучки, а сосредоточенные хирурги - чуть старше его самого в том оглушительном сорок втором. Только теперь он был не один. Рядом были его дочери. Они надеялись и страдали вместе. И молились. Молились больничной часовенке, в кафедральном соборе, в храме Воскресения Господня в Израиле. Они надеялись и верили вместе. В эти дни отец и дочери стали близки как никогда. И словно открывали друг друга заново. Дочери поражались мужеству и силе духа отца, а он – их терпению, мудрости, состраданию и бесконечной любви.

Каждое утро в палате начиналось с консилиума. Главный врач, профессор, заведующий кафедрой сосудистой хирургии, заведующий отделением использовали все возможности консервативной медицины и понимали, что ампутации не избежать, что то, чего не случилось во время войны, произойдет теперь. О предстоящей операции они сообщили накануне Сретенья. Как бы ни был человек готов к неизбежности рокового решения, известие о нем всегда внезапно. Сердце ухнуло и замерло, словно раздумывая, продолжать ли стучать дальше. И жизнь приостановила свой бег. Им всем казалось, что они замерли в шаге от пропасти. Надо было собрать все силы, чтобы преодолеть ее. Поэтому думать можно было только о победе. Всем – комбату, врачам, дочерям.

Его начали готовить к операции. Удвоилось число капельниц. Чаще стала появляться в палате маленькая худенькая Катя – процедурная сестричка. Старательная, приветливая, но еще очень неопытная. Глядя на нее, комбат вспоминал другую тоненькую, как былиночка, хирургическую сестру полевого госпиталя, сутками стоявшую у операционного стола, а каждую свободную минуту проводившую рядом с комбатом. Когда окровавленного артиллериста готовили к операции, а собственно, готовить-то было нечем – не было ни обезболивающих, ни спирта – резали по живому, эта девочка крепко держала его искаженное болью лицо и ласково гладила мамиными прохладными ладонями волосы, приговаривая:

-Господи, помоги! Спаси и сохрани!

Сколько же было сил, самоотверженности в девочках, в одночасье ставших санитарками, сестрами милосердия, радистками, связными на той проклятой войне. Они были какие-то другие. В них было столько сострадания, безоглядной готовности броситься на помощь. Эти воспоминания придавали комбату сил, и когда дочери, пытаясь поддержать его, успокоить, начинали говорить ободряющие слова, он сам рассказывал им о своих однокурсниках, вернувшихся с фронта без ног. Один стал известным адвокатом, другой проявил себя как талантливый следователь. Только никто не скажет, что труднее: в молодости осознать, что ты инвалид на всю оставшуюся жизнь и, привыкнув, полноценно работать, любить, создавать, или вдруг на склоне лет учиться жить по-новому. Судный день настал. Каждый к нему готовился по-своему. Комбат рано утром побрился. Никогда не изменял он этой традиции. Даже в самые страшные дни войны. Дочь рано утром была в храме. На Сретенье в кафедральном соборе она получила благословение архиепископа Германа, прося благополучного исхода операции. И сегодня, затеплив свечу, молила Пресвятую Богородицу не оставить их без Ее покрова.

В операционной было свежо и белоснежно. Еще несколько минут – и он уже ничего не чувствовал и не слышал. И через два часа, в палате не хотел Комбат выходить из состояния небытия, невесомости и счастья. И опять на лице прохладные мамины руки, как тогда, в сорок втором. Хотя- нет. Это руки дочери гладят его волосы, лоб. Бережно подносят к губам смоченную в воде ватку. Это дочь произносит мамины слова:

- Господи! Помоги! Спаси и сохрани! Усилием воли он заставляет себя спуститься из поднебесья, откуда совсем не хочется возвращаться. Тут так легко и безмятежно. Но он знает, что его очень ждут. Невыносимо медленно пепельно-белые губы оживают и на вопрос: « Папочка, как ты, родной? »– они чуть слышно отвечают:

- Еще не разобрался…

Но понял комбат - он опять победил войну…

Галина Преториус

Ирина, рассказ шикарный. Прям завидую, кто так может писать во-первых, во-вторых - о войне, когда все вроде уже и сказано, а читаешь и сердце не на месте. Спасибо!

Саша,
Как я поняла - рассказ этот по абсолютно реальной истории. Дочь написала о судьбе своего отца:
http://www.proza.ru/2016/03/30/675

Талантище дочь. А вот реальные истории сразу подкупают беспафосностью что ли, без лишнего драматизма, и им веришь. Спасибо, Ирин, еще раз.

Возникали у меня с друзьями разговоры и споры о фантастике. Перечитано много. Даже больше чем надо.) Но на вопросы о "супер-пупер", из памяти как чёртик из табакерки всегда выскакивает "Свет былого" Боба Шоу. Черт его знает, чем он меня зацепил...
Кто не читал - вот
https://www.e-reading.club/chapter.php/119975/50/Kaleiidoskop._Nauchno-f...

КОТ

Утро было безрадостным и тяжелым. Еще не открыв глаза, Семен Аркадьевич ощутил эту душную, безысходную тоску, которая давила на грудь, на веки, и не было от нее никакого спасения. Черная мокрая ветка заскребла по оконному стеклу, моросил ноябрьский мелкий дождь, и осень в Питере была бесконечной, как и его горе.

В глубине комнаты, там, куда он старался не смотреть, на махровом полотенце лежал кот, Тима, умерший этой ночью. И вся ушедшая ночь, все усилия, и надежды, и отчаяние были еще не полностью прочувствованы Семеном Аркадьевичем, и верилось тайком, будто все это – дурной и мутный сон.

Медленно, нехотя, Семен Аркадьевич встал с кровати и, стараясь не смотреть в ту сторону, где лежал кот, взял чайник и пошел на кухню по длинному коммунальному коридору.

На кухне было душно, на соседней плите выкипал в кастрюльке суп, соседи спешили и были раздражительны. «Аркадич, ты как?» - мельком спросила Зина, ее комната была напротив по коридору. Семен Аркадьевич мотнул головой, говорить сил не было, да и не хотелось. Чайник закипел, он забрал его и пошел обратно в комнату, и услышал вслед как Зина сказала мужу «Да кот у него сдох наверное», а муж ответил равнодушным «Тоже мне горе».

Чайник остывал в комнате, чаю не хотелось, и Семен Аркадьевич, наклонившись, провел рукой по Тиминой шерсти, все как-будто надеясь изменить то, что изменить был не в силах. После окончательного и бесповоротного отъезда три года назад любимого сына Игоря, кот остался для Семена Аркадьевича единственным близким и дорогим существом, и постепенно занял, заполонил ту внутреннюю глубокую пустоту, вызванную одиночеством и близкой старостью. Тиме было уже лет двенадцать, и с годами он приобрел спокойствие и мудрость, доступную только таким древним котам. Он понимал и чувствовал любые оттенки настроения своего хозяина, да и не хозяина вовсе; Семен Аркадьевич временами ловил на себе Тимин взгляд, такой сочувственный, такой глубокий и дружеский. Ночью, когда сердце прихватывало сильнее обычного и не давало уснуть, кот приходил, ложился рядом, прижимался большой мордой к груди Семена Аркадьевича, и его тихое потаенное мурчание было единственным звуком в небольшой и неуютной комнате.

Удивительным было то, что история появления кота Тимы в их доме и первые несколько лет его жизни прошли совершенно не значимыми и почти не замеченными для Семена Аркадьевича. Принесла Тиму еще котенком его покойная жена Верочка, а откуда - ныне узнать было уже невозможно. Из мелкого невзрачного котенка со временем вырос красивый большой кот с пушистым и длинным хвостом, который он нес за собой как шлейф, гордо и важно. Ступая на мягких лапах, ежевечерне обходя всю комнату и углы, выбирая самое уютное место на диване, постепенно Тима приобрел кучу своих собственных, характерных привычек, которые делали совместную жизнь с ним такой уютной и домашней.

Все прошедшие годы Тима отличался завидным здоровьем, и поэтому его внезапная болезнь с пару месяцев назад ударила неподготовленного к этому Семена Аркадьевича словно обухом по голове. Пометавшись некоторое время в непонимании происходящего, Семен Аркадьевич наконец-то посадил ослабевшего уже Тиму в сумку и понес его в ближайшую больницу для животных. Там его выслушали, торопясь, невнимательно, мельком прощупали и осмотрели кота и отправили их обратно домой, сказав напоследок нечто невразумительно грубое и безутешное. Семен Аркадьевич, к своему страху, отчетливо понял, что старых животных не любят так же, как и старых людей, не любят проблем, связанных с их возрастом и поэтому отмахиваются и отталкивают прочь, лишь бы с глаз долой. Но Тиме с каждым днем становилось все хуже, и перебрав всю истрепанную записную книжку вдоль и поперек, Семен Аркадьевич выудил из нее забытый неверной памятью номер детского врача, которая лечила когда-то его сына Игорька, давно уже выросшего. Семен Аркадьевич подумал вдруг с болью, что распростившись с ним три года назад, сын посылал весточки о себе все реже и реже, пока совсем не вычеркнул Семена Аркадьевича из собственной жизненной суеты.

Ожидая под поликлиникой припозднившуюся докторшу, Семен Аркадьевич сам себе казался нелепым и смешным и понимал, что она вправе погнать его и поднять на смех, но тут же он вспоминал тихий стон, который вырвался ночью из Тиминой груди вместо привычного мурчания, и понял, что готов стоять тут много-много часов, если это поможет. Докторша оказалась очень приятной и внимательной, когда в сбивчивом и нервном рассказе голос Семена Аркадьевича вдруг задрожал и прервался, она бережно взяла его за рукав пониже локтя и тихонько сжала ему руку. То, как ласково она касалась кота при осмотре, говорила ему мягкие и успокаивающие слова, проводила рукой по шерсти – уже тусклой, и потерявшей свой былой блеск, вселило надежду в душу Семена Аркадьевича. Но надежда эта испарилась почти мгновенно, когда она подняла голову, и Семен Аркадьевич заглянул в ее большие печальные глаза. Конечно, она выписала несколько лекарств, и данные ею назначения на некоторое время вернули Тиме былую живость и блеск зеленых глаз. Лекарства доставались с трудом и унижениями, никому и нигде Семен Аркадьевич даже не смел обмолвиться, что он покупает их для кота. Он научился разводить микстуры и делать уколы, но каждый укол давался ему куда большей болью чем коту, от того непонимающего, полного обиды взгляда, которым смотрел на него иногда Тима. Кот почти перестал кушать, и каждый раз Семен Аркадьевич старался побаловать Тиму тем, что кот радостно и быстро ел в прошлой, здоровой жизни, и на что смотрел так равнодушно и безучастно теперь.

Вчерашним вечером, когда сумерки за окном сгустились черной тягучей тучей и начал моросить мелкий холодный дождь, по телу Тимы одна за другой пробежали сильные и страшные судороги, и сам он изогнулся дугой от боли. Семен Аркадьевич схватил лекарства и принялся колоть уже почти бесполезные уколы, и судороги прекратились. А потом медленно, нехотя, по капле за каплей, жизнь стала утекать из тела кота, мохнатые, с кисточками, уши еще шевелились, ловя голос хозяина, но серая, зыбкая пелена уже заволокла такие яркие когда-то глаза, и они постепенно тускнели. Семен Аркадьевич уложил кота на пол рядом с батареей, растирал ему лапы, и продолжать повторять слова, которые уже и не вспомнил бы, слова, полные отчаяния, нежности и страха потери. И тогда, почти перед самым концом, будто прощаясь и благодаря, из последних своих кошачьих сил Тима приподнял лапу и положил ее на руку Семена Аркадьевича.

Семен Аркадьевич долго сидел, не в силах пошевелиться, а потом бережно снял эту лапу со своей руки и глухо заплакал. После, не раздеваясь, прилег на продавленный диван и провалился в неровный, зыбкий сон, в котором Тима был еще жив и терся об него своей пушистой мордой.

Теперь, когда это серое и угрюмое утро стало плавно переползать в вечерние сумерки, минуя день, Семен Аркадьевич понял, что хоронить кота ему тоже придется в одиночестве. Одевался он медленно и бестолково, роняя по очереди то шарф, то шапку, и наконец собрался, бережно завернул тело Тимы в полотенце и сложил в сумку, ту самую, в которой носил его в больницу.

Похоронил он кота в парке, в самом далеком и затаенном его уголке, под деревом, и долго не мог уйти, вначале положил сверху на холмик несколько увядших мокрых листьев и найденную ветку, а потом просто стоял, не в силах сделать и шагу. Все было кончено, кончено навсегда, безнадежно, страшно, и не было даже ниточки надежды, за которую можно было бы ухватиться. Семен Аркадьевич прошел несколько шагов и сел на скамейку, парк был пустынным и тихим в это время года, черные мокрые ветки сонно раскачивались и гнулись под тяжестью ноябрьского ветра. Глухо, наливаясь свинцом, внутри росла боль, и некуда было идти, бежать, чтобы скрыться от этой боли. Идти домой казалось бессмысленной затеей, в сущности, и дома то никакого и не было, а были только стены, и в этих стенах постепенно стихали и гасли голоса сына и жены, ушедших от Семена Аркадьевича. А теперь ушел и Тима, и в этот миг Семен Аркадьевич вдруг отчетливо увидел, как дверь за ним тихо закрылась, а впереди был только узкий коридор безрадостной старости, одиночества и холодных зимних ночей.

Он решил для себя сейчас, в эту минуту, ясно и твердо, что не стоит тянуть долго, и что возвращаться в сырую питерскую коммуналку он не станет. Он брел по городу как будто бесцельно, но внутренне надеясь, что судьба найдет его сама, и подскажет самый правильный путь.

Уходило время, текли песчинки секунд и минут, складываясь в часы, а Семен Аркадьевич, продрогнув до нитки в своем тонком плаще, все брел и брел по улицам, вдоль каналов, вдоль темной реки, запертой в тяжелые гранитные берега.

Мимо, негромко прозвенев, повернул на ночной улице последний трамвай, Семен Аркадьевич перешагнул через рельсы и увидел, вернее угадал рядом с хлебной будкой, уже закрытой сейчас, смутно белеющий мелкий комочек. Он подошел и присел рядом, осторожно дотронулся рукой, комочек шевельнулся и ожил, задышал, раскрутился, и вот уже маленькие кошачьи лапы тянулись к Семену Аркадьевичу, и жалобное мяуканье царапало сырую питерскую ночь.

Неровно и глухо затрепетало внутри сердце, и задыхаясь от пронзительного счастья, жалости и внезапной любви, Семен Аркадьевич бережно подхватил котенка и прижал его к себе, завернул шарфом, обнял. На мгновение он замер, пытаясь унять сердце, попадающее не в такт, а крошечный мокрый котеночий нос настойчиво продолжал тыкаться в его большую озябшую ладонь.

(с) Джулиан Юля

МИХАИЛ ЗОЩЕНКО

АРИСТОКРАТКА

Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал рассказывать:

— Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.

А в своё время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней и в театр водил. В театре-то всё и вышло. В театре она и развернула свою идеологию во всём объёме.

А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая фря. Чулочки на ней, зуб золочёный.

— Откуда,— говорю,— ты, гражданка? Из какого номера?

— Я,— говорит,— из седьмого.

— Пожалуйста,— говорю,— живите.

И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует?

— Да,— отвечает,— действует.

И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами стрижёт. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц — привыкла. Стала подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий Иванович.

Дальше — больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а она велит себя под руку принять. Приму её под руку и волочусь, что щука. И чего сказать — не знаю, и перед народом совестно.

Ну, а раз она мне и говорит:

— Что вы,— говорит,— меня всё по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы бы,— говорит,— как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.

— Можно,— говорю.

И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.

На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой — внизу сидеть, а который Васькин — аж на самой галерке.

Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я — на Васькин. Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то её вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошёл. Гляжу — антракт. А она в антракте ходит.

— Здравствуйте,— говорю.

— Здравствуйте.

— Интересно,— говорю,— действует ли тут водопровод?

— Не знаю,— говорит.

И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.

А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг её и предлагаю:

— Ежели,— говорю,— вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.

— Мерси,— говорит.

И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом, и жрёт.

А денег у меня — кот наплакал. Самое большое, что на три пирожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег — с гулькин нос.

Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.

Я хожу вокруг неё, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.

Я говорю:

— Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.

А она говорит:

— Нет.

И берёт третье.

Я говорю:

— Натощак — не много ли? Может вытошнить.

А она:

— Нет,— говорит,— мы привыкшие.

И берёт четвёртое.

Тут ударила мне кровь в голову.

— Ложи,— говорю,— взад!

А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит.

А мне будто попала вожжа под хвост. Всё равно, думаю, теперь с ней не гулять.

— Ложи,— говорю,— к чёртовой матери!

Положила она назад. А я говорю хозяину:

— Сколько с нас за скушанные три пирожные?

А хозяин держится индифферентно — ваньку валяет.

— С вас,— говорит,— за скушанные четыре штуки столько-то.

— Как,— говорю,— за четыре?! Когда четвёртое в блюде находится.

— Нету,— отвечает,— хотя оно и в блюде находится, но надкус на ём сделан и пальцем смято.

— Как,— говорю,— надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.

А хозяин держится индифферентно — перед рожей руками крутит.

Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.

Одни говорят — надкус сделан, другие — нету.

А я вывернул карманы — всякое, конечно, барахло на пол вывалилось,— народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.

Сосчитал деньги — в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.

Заплатил. Обращаюсь к даме:

— Докушайте,— говорю,— гражданка. Заплачено.

А дама не двигается. И конфузится докушивать.

А тут какой-то дядя ввязался.

— Давай,— говорит,— я докушаю.

И докушал, сволочь. За мои-то деньги.

Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой.

А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном:

— Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег — не ездют с дамами.

А я говорю:

— Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.

Так мы с ней и разошлись.

Не нравятся мне аристократки.

1923

Мне понравилось)

Про нечто, которое жило в душе (притча о любви)

Жило было на свете Нечто. Оно тихонько жило в глубине души. И, в общем-то, никому не мешало.

Однажды в душу зашло Чувство. Это было давно. Чувство Нечту понравилось. Нечто очень дорожило Чувством, боялось его потерять. Даже дверь на ключ закрывать начало. Они подолгу бродили по закоулкам души, разговаривали ни о чём, мечтали. По вечерам они вместе разводили костёр, чтобы согреть душу. Нечто привыкло к Чувству и ему казалось, что Чувство останется с ним навсегда. Чувство, собственно, так и обещало. Оно было такое романтическое.

Но однажды Чувство пропало. Нечто искало его везде. Долго искало. Но потом в одном из уголков души нашло прорубленную топором дырку. Чувство просто сбежало, оставив огромную дырку.

Нечто во всем винило себя. Нечто слишком верило Чувству, чтобы обижаться. В память о Чувстве осталась одна дыра в душе. Она не заделывалась ничем. И ночами через неё залетал Холодный и Злой Ветер. Тогда душа сжималась и леденела. Потом в душу пытались заглянуть ещё другие чувства. Но Нечто их не пускало, каждый раз выгоняя веником через дырку. Мало помалу чувства и вовсе перестали заходить.

Но однажды в душу постучалось совсем странное Чувство. Сначала Нечто не открывало. Чувство не полезло в дырку, как это делали предыдущие, а осталось сидеть у дверей. Весь вечер Нечто бродило по душе. Ночью улеглось спать, на всякий случай положив веник рядом с кроватью. Прогонять никого не пришлось. На утро заглянув в замочную скважину Нечто убедилось, что Странное Чувство по-прежнему сидит возле двери. Нечто начало нервничать, понимая, что нельзя прогнать того, кто ещё не зашёл. Прошёл ещё день. Смятению Нечто не было предела. Оно поняло, что до смерти хочет пустить Странное Чувство. И до смерти боится это сделать. Нечту было страшно. Оно боялось, что Странное Чувство сбежит, как и первое. Тогда в душе появится вторая дыра. И будет сквозняк.

Так проходили дни. Нечто привыкло к Странному Чувству у двери. И однажды, по хорошему настроению впустило-таки Странное Чувство. Вечером они разожгли костёр и впервые за столько лет отогрели душу по-настоящему.

- Ты уйдёшь? - не выдержав спросило Нечто.

- Нет, - ответило Странное Чувство, - я не уйду. Но при условии, что ты не будешь меня удерживать и не будешь запирать дверь на замок.

- Я не буду запирать дверь, - согласилось Нечто, - но ты ведь можешь убежать через старую дырку.

И Нечто рассказало Странному Чувству свою историю.

- Я не бегаю через старые дырки, - улыбнулось Странное Чувство, - я другое чувство.

Нечто ему не поверило. Но пригласило на прогулку по душе.

- А где твоя старая дыра? - полюбопытствовало Странное Чувство.

- Ну вот, -горько усмехнулось Нечто. И показало место, где располагалась дырка.

Но дыры на месте не было. Нечто слышалo, как ругается злой холодный ветер с внешней стороны души. Нечто посмотрело на Странное Чувство улыбнулось и сказало только, что не будет запирать дверь никогда...

Про нечто, которое жило в душе

Ирина, я погуглил. Это же тока четверть рассказа. Я доел до конца))) Не слабо написано!