Там, где гибнут боги. 04.1

В корчме не было свечей, но дрожащий красно-желтоватый свет из окон вполне себе их заменял. Этих самых окон тут было порядочно, два у одной стены и еще три у другой. И благодаря удачному расположению эшафота, из каждого было прекрасно видно все три костра.

Астальдо же понуро глушил третью кружку сидра. Кислый, воняющий яблоками, он даже не бил в голову. Еще и на дне оставался осадок, который тут же, коротким, озлобленным движением, был выплеснут на пол.

Инквизиторы не кричали. Можно было решить, что они уже и так мертвы — да только когда огонь стал лизать ноги, рухнула всякая выдержка, и три здоровых мужика неистово извивались, колотили столб и пытались сбить пламя, от которого понемногу, до хрустящей корочки, с шипением и тошнотворной вонью чернела плоть. Запах гари влетел сквозь приоткрытые ставни и бил в нос даже здесь.

Четвертая кружка пошла уже лучше, но настроение у Аста не поднималось. Святые отцы лишились языков, и кто знает, что еще та ведьма успела вытворить. Годрик, хоть и бессердечная скотина, которой жалко денег на пиво, был прав — нужно убираться, и поскорее.

- Ты на эту яблочную дрянь тоже не налегай, - предупредил тот, напоминая, чтобы Асту жизнь медом не казалась. Он разминал над столом руки в темных кожаных перчатках. - Пропьешь больше четырех монет — будешь сам отрабатывать их на кухне.

- Чепуха. Какой дурак пустит меня туда? Отколотят и выкинут, вот и вся недолга.

С улицы доносились всяческие крики — таковых и без инквизиторов хватало, пусть восторг толпы был и послабее без поддержки сжигаемых. Странно все же, что та баба отрезала святошам языки. Что они могли такого сакрального рассказать? Дело ничем хорошим не пахло, и даже на ночь оставаться было идеей так себе. Но Астальдо, лишенный заслуженной пьянки, ясное дело, был зол и угрюм. И лишаться удовольствия хотя бы поспать в тепле, среди блох и грязи, он не собирался.

Мерзкий осадок из пятой кружки отправился на усыпанный опилками пол, следом за предшественниками. Как ни странно, чем больше Аст пил, тем меньше казался себе пьяным, и это только подогревало его раздражение. Годрик не сводил с него тяжелого взгляда, и когда Астальдо глянул в его сторону даже с некоторой ноткой мольбы, звучно плюхнул на стол четыре медяка и поднялся.
Астальдо посмотрел в окно. Женщина была жестока — она могла бы обложить костры сырыми ветками, как это нередко делали сами инквизиторы. Те трое умерли бы от удушья и дыма, пусть это и сократило бы время развлечения. Но, как бы то ни было, менее мертвыми они бы не стали. Палачи затушили остатки костров, но почерневшие тела не тронули. Люди тем временем уже расходились, на некоторых лицах мелькали все те же дурацкие улыбки. Если чем-то и воняло — так это колдовством.

Еще одно различие с привычными казнями — святые отцы поддерживают костры до тех пор, пока от такого столба не останется один только пепел. Кроме разве что деревень, которые сжигают целиком — там некому поддерживать пламя, и тела остаются в назидание другим. Мрачные стражи, наблюдающие со своего столба за руинами и обгорелыми костями.

В корчме было почти пусто. Пара переговаривающихся в темном углу ребят лет двадцати — они не вызывали особого интереса. Еще одна компания сидела рядом, шумно чавкая, ругаясь и цокая ложками — они вызывали скорее отвращение. А вот на дрыхнущего среди пустых кружек и темноватой лужи чего-то явно алкогольного мужика Аст глядел с неприкрытой завистью и даже некоторой грустью.

Но у него был долг. Перед его величеством, перед государством и, конечно, он надеялся в этом месяце получить хоть часть жалования. Так что уже спустя четверть часа таки доковылял до своей крошечной комнатки в конце длинного коридора, по соседству с Годриком.

Дверь отворилась тяжело, скрипя и чихая пылью. Слабый свет из коридора утонул во мраке комнаты, откуда веяло холодом и пахло испражнениями. На окно сейчас намекал только едва различимый подоконник неестественного цвета. Аст вошел медленно, шаркающей походкой, прикрыв за собой дверь, и также неряшливо двинулся в сторону, где должен был быть светильник. Пальцы второй руки осторожно сомкнулись на рукояти меча. Рядом различалось чужое дыхание.